Семь бед и змеиный завет - Дарья Акулова
Чувствую прохладу, которую создают водяные потоки, кружащиеся вокруг меня, и всё тело покрывается мурашками. Но я сдерживаю порывы обхватить себя руками и сжаться. Песня мамы и ритмичный звук бубна начинают занимать всё пространство в моём разуме. Кажется, тело само начинает немного покачиваться в такт мелодии. Чувствую, как вода касается головы, рук, груди, живота, ног, умывая, забирая у меня что-то. В каждом из четырёх ру свои обряды очищения. Волчиц обмазывают глиной, Лошадей опаляют огнём, Беркутиц окуривают дымом. А у нас, Лебедиц, нашу прошлую жизнь уносит с собой вода. Мы все умираем в таких ритуальных юртах, чтобы возродиться вновь в другой семье.
Мама снова единожды ударяет в бубен, и я открываю глаза. Водяные потоки замирают после удара, но продолжают парить в воздухе. Мама берёт кобыз и садится напротив меня. Как только смычок касается струн, её глаза становятся полностью белыми, и я слышу протяжную заунывную мелодию – плач. Тоску по девичьей жизни. Тоску по маминым мягким рукам. По колыбели, в которой лежала в младенчестве. Плач всех девушек, что расстаются со своими родными краями, со своими родными. Мой плач.
Я начинаю петь сыңсу – песню прощание. Я не знаю слов, но они сами приходят ко мне. Они сливаются воедино с мелодией кобыза. Вода снова начинает кружиться. Я благодарю этот аул. Благодарю всех людей. Благодарю родителей за заботу и любовь. Я прощаюсь.
Оң жақтан кетіп барамын,
Қыз еркелеп ұл болмас.22
Солёная влага выступает на глазах, но каплю за каплей магия уносит в общий водяной поток. Я пою, а вода кружится всё быстрее. Я пою, а вода поднимается всё выше. И с последней нотой, сорвавшейся со струн кобыза, водяные струи устремляются вверх, унося к Тенгри всё, что у меня было.
Я мертва для всех духов. Сейчас за мной никто не присматривает.
Мама постепенно возвращается к ясному уму. Женщины помогают ей подняться. Она выглядит уставшей, измотанной и тяжело дышит. Я смотрю спокойно и холодно. И не плачу: слёз не осталось. Делаю пару шагов из центра круга к ней. Мне несут одежду. Лёгкие нижние ткани накрываются сверху тяжёлыми. Волосы снова заплетают, но теперь уже в две косы: замужние могут носить только их. Голову накрывают тканью, надевают войлочный колпак, а затем саукеле, расшитое золотыми нитями, бирюзой, монетами и бахромой. По бокам свисают подвески. Они такие длинные, что доходят мне до пояса. На грудь ложится тяжесть ожерелий. Запястья и пальцы берут в плен браслеты и кольца. Наконец все отстраняются.
Подходит моя бабушка с завёрнутой в отрез ткани горстью соли и обводит вокруг моей головы три раза, приговаривая благословения. Я вижу слёзы в маминых глазах, а остальные выходят наружу, склонив головы.
Бабушка покидает юрту последней, оставив нас с мамой наедине.
– Мы женщины, наша задача – родить мужу дитя. Но чтобы внутри тебя зародилась жизнь, вы с мужем должны проводить вместе ночи. Он всё знает. Он всё сделает сам. Позволь ему себя раздеть и не противься – так будет лучше.
Мне становится тревожно от этих слов, но я киваю. Двери передо мной распахиваются. Я уже знаю, что меня там ждёт, и иду вперёд.
Снаружи собрались все аулчане. Они безмолвно провожают меня. Наверняка радуются, что отвергнутая духами покидает это место. А впереди рядом с двумя запряжёнными конями меня ждёт мой жених Ыбырай.
Выхожу из юрты, за мной тянутся все остальные. Сабаз, что стоит рядом с саврасой лошадью Ыбырая, беспокойно перебирает ногами и фыркает. Поэтому моему братишке Толе́ приходится удерживать его. Сабаз – это моё последнее желание перед отцом.
Иду к Ыбыраю. Тишину разрывает крик из толпы:
– Инжу!
Я не узнаю голос.
– Инжу!
Какой-то парень расталкивает людей и выходит вперёд так, чтобы я его увидела. Его лицо кажется мне знакомым. Айдар.
О, мой дорогой Айдар. Как ты изменился за шесть лет! Но эти медовые глаза я узнаю из тысячи. Но где же ты был всё это время? Почему не приезжал?
Хочу поговорить с ним. Хочу упасть к нему в объятия. Хочу убежать с ним прочь. Но я не могу.
Я не останавливаюсь, иду дальше, лишь кратко взглянув на друга. А он делает порыв ко мне. Ыбырай хмурится, но стоит на месте.
– Держите его, – слышу я голос отца.
Двое мужчин хватают Айдара под руки, он начинает вырываться.
– Инжу! – кричит он мне.
Сабаз пытается встать на дыбы. Я не останавливаюсь. Я стараюсь не смотреть на Айдара. Каждый вдох даётся всё тяжелее, будто горло сковали невидимые цепи, и губы дрожат. Айдар не оставляет попыток освободиться, и его приходится тащить назад.
– Инжу! – его голос становится приглушённей.
Какое-то шевеление вверх по спине. Но я не останавливаюсь. Ыбырай улыбается, когда я подхожу ближе. Я протягиваю ему руку и тут же вскрикиваю от боли.
Судорожно хватаюсь рукой за шею, пытаясь понять, что произошло. Чувствую, как в этом месте меня будто пронзают два острия, будто иглы всё глубже погружаются в моё тело. В панике скидываю на земь саукеле вместе с колпаком и покрывалом, закрывающим волосы. Люди ахают. У меня кружится голова. Ноги подкашиваются. Небо, люди, трава – всё плывёт перед глазами. Слышу ржание Сабаза и падаю. Трудно дышать.
– Инжу! – кричит кто-то, но не могу разобрать, кто.
Держусь за шею, а сознание медленно покидает меня.
Глава 3. Сбежавшая ночь
Слышу сквозь туманную пелену приглушённые голоса. Они тихо переговариваются о чём-то.
Где я?
Пытаюсь разлепить тяжёлые веки – выходит плохо. Пытаюсь сделать глубокий вдох – что-то получается. Пытаюсь пошевелить руками – они будто свинцом налиты.
Голоса за пеленой оживились. Чувствую мягкие прикосновения на лбу, щеках. Мама. Я пытаюсь позвать её, но вместо слов из груди вырывается хриплый стон.
– Инжу, қызым, – наконец разбираю я.
Делаю глубокий вдох и заставляю свою руку накрыть мамину ладонь на щеке. Получается наконец открыть глаза. Вижу плохо, но понимаю, что это мама склонилась надо мной. В поле зрения появляется ещё одно лицо, и я слышу до боли знакомый голос:
– Инжу.
Голос, наполненный состраданием и нежностью – Айдар.
Мне так хочется разглядеть его, что я уже чувствую в себе силы для того, чтобы подняться и сесть. Тут же заныла шея с правой стороны, и я хватаюсь за неё. Ощущаю болезненную припухлость. От движений головой меня снова будто пронзают острые иглы.
Что со мной произошло?
Чувствую, как мама обнимает меня, пока я кряхчу и пытаюсь совладать со своим сознанием. Как следует потерев глаза и проморгавшись, я снова могу нормально видеть и поднимаю голову.
– О, благослови тебя Тенгри! – восклицает мама, со всей силой прижимает меня к себе и всё целует и целует в макушку.
Она обхватывает холодными ладонями мои щёки и заглядывает в глаза, чуть не плача. Я улыбаюсь, показывая, что со мой всё в порядке. На сколько это было возможно, конечно. Поворачиваю голову. Айдар сидит слева от меня. Позади него, сурово скрестив руки на груди, стоит мой отец. Рядом с ним мой младший брат Толе. Слёзы наворачиваются мне на глаза при виде друга, и я тянусь к нему, чтобы обнять. Айдар понимает это и делает порыв ко мне.
– Ерлик, мы так испугались… – шепчет он.
– Что случилось? – спрашиваю я.
– Тебя укусила гадюка, – отвечает мама.
Я нехотя высвобождаюсь из объятий Айдара и удивлённо смотрю на неё.
– Гадюка? Откуда?
– Вероятно,
